Альтернативная история литературы. Часть Х

21 октября 2018, 08:23
Альтернативная история литературы. Часть Х
Альтернативная арт-история / © Якуб Розальски. artstation.com

Мы завершаем публикацию фрагментов из новой книги автора «Истории советской фантастики» доктора филологии Р. С. Каца. Всё это время автор надеялся, что читатели оценят его вклад в мировую литературу: удивятся, обрадуются или хотя бы рассердятся. Хотя сам Р. С. Кац уверен, что сами классики не стали бы на него сердиться и даже поблагодарили бы энтузиаста за популяризацию их творчества…

 

Граф с изменившимся лицом («Анна Каренина» Льва Толстого)

Если бы Анна случайно не погибла под поездом, ее бы непременно добили в суде. Страшно даже подумать, какие муки ей пришлось бы претерпеть! Путейцы и грузоперевозчики выкатили бы Карениной миллионные штрафы. Полиция обвинила бы ее в создании аварийной ситуации на железной дороге, препятствовании профессиональной деятельности машинистов, покушении на нарушение графика движения товарного состава, порче казенного имущества и заодно несанкционированной демонстрации.

 

АННА КАРЕНИНА

 

«С какой целью вы бросились под поезд, гражданка Каренина? На что вы намекали, бросаясь под поезд? Вам было известно, что этот поезд перевозил товары важного народнохозяйственного значения в порядке импортозамещения?» — вопрошал бы судья. В общем, после процесса Анне Аркадьевне пришлось бы бросаться под поезд вторично, а Лев Толстой — как соответчик по делу — был бы начисто разорен, лишен гражданства, графского титула, фамилии, имени и отчества, официально выслан в Лондон, где стал бы Александром Ивановичем Герценом.

 

Укололи — и пошел («Прививка» Сергея Михалкова)

 

ПРИВИВКА

 

«Если только кто бы знал бы, / Что билеты на футбол / Я охотно променял бы / На доба1вочный укол!..»  В годы перестройки эту цитату из михалковского стихотворения «Прививка» (1958) только ленивый не обыгрывал, связывая эти строки с темой наркомании, о которой начали много писать в произведениях тех лет. Однако в том же стихотворении есть совсем уж мрачная концовка: «Почему я встал у стенки? / У меня… дрожат коленки…». Уж кому-кому, а Сергею Владимировичу, 1913 года рождения,  хорошо было знакомо выражение «поставить к стенке», то есть расстрелять. И к чему здесь этот пугающий намек?

 

Гражданин Хлестаков, пройдемте! («Ревизор» Николая Гоголя)

 

РЕВИЗОР

 

Если бы автор «Ревизора» догадывался, что в России когда-нибудь возникнет Главное управление по противодействию экстремизму МВД, известное также как Центр «Э», то участь Хлестакова была бы незавидна. А в пьесе появились бы, например, такие строки:

Бобчинский. «Э!» — говорю я Петру Ивановичу…

Добчинский (перебивает). Нет, Петр Иванович, это я сказал: «Э!»

Бобчинский (перебивает). Сначала вы сказали, а потом и я сказал. «Э!» — сказали мы с Петром Ивановичем. — А с какой стати сидеть ему здесь?..

Добчинский (подхватывает). Нет уж, пусть в центре «Э» решают, где и по какой статье ему сидеть!..

 

Металлическое эго («Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого)

Если бы авторы американских фильмов про киборгов были потактичнее, они бы в титрах выражали благодарность нашему писателю Борису Полевому: в конце концов именно его «Повесть о настоящем человеке» (1946), два года спустя экранизированная Александром Столпером, дала толчок целому направлению НФ кино всего англоязычного мира («Робокоп», «Киборг», «Женщина-киборг», «Универсальный солдат» и др.). Герой Столпера-Полевого, потеряв обе ноги в бою с врагом, на протезах возвращался в строй и в финале вновь садился за штурвал своего истребителя. Американцы лишь развили эту идею и технологизировали визуальный ряд. Отныне герой мог лишиться в битве любого жизненно важного органа или даже всех сразу (кроме разве что головного мозга), получить полноценную механическую замену и продолжать борьбу за справедливость.

 

1540095048_114906733.jpg

 

Голливудские мастера сумели утилизовать как переносное, так и прямое значение емкого понятия «настоящий человек»: герои являлись одновременно и эталонами поведения в критической ситуации, и действительно настоящими людьми (не роботами), которых трансплантация искусственных частей тела вовсе не превратила в некую принципиальную альтернативу виду homo sapiens.

И еще один нюанс. Первое издание «Повести о настоящем человеке» вышло в 1946 году и потом книга в СССР ежегодно переиздавалась. Гарри Трумэн (Truman) был президентом США в 1945–1953 годы. Если бы кто-то в СССР вдруг сообразил, что один из вариантов перевода на английский словосочетания «настоящий человек» (true man) подозрительно напоминает о фамилии американского президента, Полевому (а, может, и прототипу его героя  Мересьева заодно) не поздоровилось бы… Но — пронесло. Не заметили.

 

Дважды папаша («Сказка о царе Салтане» Александра Пушкина)

 

СКАЗКА О ЦАРЕ САЛТАНЕ

 

Если перечитать эту сказку (1831) сегодня, возникают кое-какие вопросы. Вот, к примеру, сцена, в которой Салтану приносят фальшивое письмо. Цитата: «Как услышал царь-отец, / Что донес ему гонец, / В гневе начал он чудесить / И гонца хотел повесить». В каком значении употребляется «царь-отец»? Казалось бы, ясно: царь как отец своего первенца. Однако то же самое выражение фигурировало уже вначале, когда Салтан был бездетен и даже еще не женат: «В сени вышел царь-отец. / Все пустились во дворец». Выходит, что теперь, в сцене с письмом, Салтан — как бы дважды отец: и всех своих подданных, и вполне конкретного Гвидона (о котором пока не знает). Вспомним, кстати, и начальную сцену, о трех девицах под окном: «Кабы я была царица, — / Третья молвила сестрица, — / Я б для батюшки-царя / Родила богатыря». Здесь ритуальное «батюшка-царь» невольно вступает в отношения с житейским понятием «царь как потенциальный муж». Велик соблазн увидеть намек на инцест, но перед нами — не перверсия, а формула патерналистского государства, где верховное существо являет собой одновременно и отца нации (ср. в «Сказке о золотом петушке»:  «Царь ты наш! отец народа! — / Возглашает воевода»), и ее символического мужа. Если бы у Салтана была еще и третья ипостась (дух святой), он был бы уже не царем, а всеведущим божеством. Но тогда бы сказка закончилась, едва начавшись.